Культурное наследие Архангельского края

Северный край и его жизнь: продолжение

Что же касается характерности песен наших северян, то они уже почти совершенно утратили свою поэтическую прелесть и мне, как туземцу, особенно резко это бросилось в глаза. Когда мне впервые в Петербурге приходилось слушать оперы, на темы из русской истории, я узнавал местами явно родные мелодии или их вариации, чувствовалась тут какая-то тесная связь между характером народных песен, преисполненных беззаветной грусти, и приятной задушевной мелодией. Ныне же поются песни исключительно заносные, преимущественно фабрично-заводские, и притом под неизбежную ныне гармонику, которая ещё во время моего детства, на севере считалась как нечто непристойное, нестепенное. Новое поколение молодёжи совсем уже не знает ни слов, не мелодии былых песен. Это новшество песен заметно отражается на их нравах и характере жизни. Но среди девиц-северянок наших ещё поддерживается характерная особенность былых поэтических песен, и, как до сих пор сохранившийся образчик остатка народной северной поэзии, я приведу здесь любопытную форму её изложения и слог выражения грусти красной девицы, выходящей замуж, что мне удалось записать сих слов.

Девушка в парчовом выходном наряде, очень напоминающая древне-новгородскую барышню, что ей придаёт какой-то особо-величавый вид, окруженная подругами девушками, родственниками и гостями свадьбы, грустною мелодией, которую стройно и плавно подхватывают приятными голосами подруги её, выражает свою скорбь, характерным древне русским слогом, причем время от времени на её здоровых румяных щеках появляются крупные слёзы, иногда переходя в истерический плач. Разстрагивает она и присутствующих до искренних слёз.

Высказывается она так:

(Пролог). "Вечеры, вечеры, все девицы сидят веселы; как одна сидит невесела, буйну голову повесила. Сидучись она придремала, сидучись сон привиделся, грозен сон, немилостивый; как на нашей улице, на нашей широкой, есть пуста стоит хоромина, есть пуста и не покрытая, то чужа да незнакомая.

Что на нашей улице, да что на широкой, есть пуста стоит хоромина, есть пуста и не покрытая, углы прочь да отвалилися, отец - матерь отступилися; а на печище котище лежит, да на полу гусыня, да по лавочкам ласточки, по окошечкам голуби, в новой горнице ясен сокол. На печище котище лежит - свёкор-батюшка, на полу ходит гусыня - свекрова-матушка, а по лавочкам ласточки - то золовушки-сестрицы. По окошечкам голуби - то деверья, то брателки. В новой горнице ясен сокол - то мой суженный.

Отворочусь я, много-кручинная, от большого угла переднего, от икон да лику Божьего, от божничек от карнизенных, от свечей да воску ярого, от шнурков да от бумажных, от масла-то от Божьего, я от ладану да кипарисного.

Отворочусь я от столов да от дубовых, от скатертей да от камчатных, от спичников (полотенцы) от набранных ["набранные" от слов "набирать брани", т.е. узоры, вытыкаемые на холсте], от хлеба-соли да от Божьего. От трепещущейся свежей рыбочки, да от полетущей тетерочки, от братыни да пива пьяного, как от чары зелена-вина. От яствов да от сахарных, от напитков разноличных. Отворочусь я, много-кручинная, от сватушки лукавого, от враля да редкозубого. Отворочусь я, много-кручинная, от от чужа сына отецкого. Как чужой меня чужанин пристыдил, да прибезчестил, при отце да он, при матери, при всём да роду-племени, при соседушках да порядовных, при подружках полюбовных, при девицах белых лебедях, при молодцах при удалых же.

Приворочусь я ко полаточки [Палать - ложе для спанья в виде нар - устраивается в избе на уровне высоты печи] сыпучей, приворочусь я к жаркой печеньки. Греет жарка печенька, она греет да отхолаживает, говорит моя желанна, говорит да отговариват, всё туда же отгораживат.

Приворочусь я, много-кручинная, ко частым мелким приступочкам, приворочусь я много-кручинная, я ко медной рукомоечке.

Понесите, ноги резвые, по тесовым переиъзбицам (сени перед избою), я раскину очи слёзные по всему двору широкому. Не убойся, дверь широкая; я грузным иду - грузнёхонька, со всема да людьми добрыми, со трубчатым громким голосом.

Подымаются да тучи грозные. - Туча с тучей сокатилися, в одно местечко толкалися. Из первой-то тучи грозной выпадают снеги белые, из второй-то тучи грозной выпадают всяки слякости - да нехорошие, из третьей тучи грозной выпадают часты дождики, из четвёртой тучи грозной вылетает да Громова стрела. Она искала себе местечко да залететь да во широкий двор. Залетела Громова стрела не дверьми, да не окошечком, а окладным она бревешечком. Она искала себе местечко по всем да нашим светлицам - по крестьянским по избушечкам. Она нашла себе местечко на спичке наточенной, ни кого да не подстрелила, она не всхожа красна солнышка - родимого батюшку, не родную-ту матушку, она не младых ясных соколов - родимых моих брателков, не родных-то да сестричинек, никого да не подстрелила.

Залетела громова стрела во мои да груди белые, расколола ретиво сердце на двенадцать мелких жеребьев. Как шипит да буйна голова.

Уж я стану, много-кручинная, из кручинного-то местечка, из кручинного подневольного. Поневоле всхоже солнышко (родитель) на полы да на дубовые, на башмачки да на шлифованы, на чулки да на бумажные, на подковочки на медные, на гвоздки да на булатные, поневоле всхоже солнышко, поневолило желанное.

Уж ты дай мне, всхоже солнышко, мне-ка место, серебряночки, посидеть, покрасоватися, походить, порадоватися, не восхоже красно солнышко у родителя у татушки, и как не свет да разсветается, девий век да коротается - наглядитесь очи ясные, как на последние-то остаточки - на мои да ленты алые. Накрасуйся, трубчата коса, в косниках-то ленты алых(?), в косоплётках семишёлковых. Я бы знала, много-кручинная, не носила б ленты алые, я бы знала это, ведала, я носила б ленты алые ко "ступу" - да ко жернову, ко хлеву да благодатному, ко скоту благословенному, да хлевной грязной лопаточке".

Затем сцена происходит на улице у крыльца дома уже перед отправкою нарядного свадебного поезда к венцу. Невеста стоит у свадебных саней, запряженных в коней, с дугою, увешанною колоколами, в своём парчовом наряде, а голова её с высокою парчовою повязкою полуприкрыта большой шёлковой шалью; обращается она к родителям и родным стоящим на крыльце (церемония приглашения на свадьбу родителей) и причитает в слезах:

"Ты пожалуй-ко мне, солнышко, как на срядну ко мне свадебку со желанною болезенкой, как с родимой моей мамушкой, ты со младыми ясными соколами, со родными сестричками, со всеми со честными родителями. Вы пожалуйте, родители, на мою да срядну свадебку, ко чужому отцу женину, ко чужу сыну отецкому. не заморозь, да всхоже солнышко, на красном крытом крылечушке. Может быть, падётся вольна-волюшка от чужа сына отецкого; запусти, да всхоже солнышко, не заморозь на своём крутом резном крылечушке. Ты прощай же, всхоже солнышко, на веку-то я не впервая, на роду да не впоследняя, только в девьи вопоследняя.

Ты прощай, моя желанная болезенка, как родима моя матушка, как на веку-то я не впервая, во роду-то не последняя, только в девьи-то последняя. Вы прощайте, млады ясны соколы - мои брателки родимые. Прощайте, млады ясны соколы, вы, родимые сестриченки. Ты пожалуй, всхоже солнышко, на мою да срядну свадебку со всеми да со родителями"

Благослови, да всхоже солнышко, поклонись, да буйна голова, покорись, да ретиво сердце, мни сходить до Божьей церкви, мни принять золоты венцы; я у Спаса прошу милости, я у матушки благословеница, до церквей сходить до Божьих же, как принять да золоты венцы".

В наиболее отдалённых углах глухого края можно застать ещё жизнь старины, чуждой всяких новшеств, нововведений фабрично-заводской культуры. Это - обитатели маленьких деревушек, разделённых многоверстовыми пространствами, по берегам небольших рек, в лесах. Это - сущие дети природы. Живут они в своих небольших деревнях почти совершенно безвылазно и безвыездно, словно медведи в берлогах. Даже менее требовательны, так как медведь имеет обыкновение ежегодно выступать из своей берлоги на свет Божий, освежиться, поразнообразить свою жизнь, а у людей, соседей его и этой потребности нет. Побывать хотя в ближайшей деревне за 60, за 80 вёрст, это крайняя редкость. Да как же им и выбраться, когда зимою и признаки дороги глубоко сокрыты под снегом, и он рад, что ему удалось съездить кое-как в лес за дровами, да в луг за сеном. Летом тоже не лучше: спуститься на лодочке по течению за 60, за 80 вёрст легко бы и хорошо, но перспектива обратного путешествия отбивает всякую охоту отправиться в путь. Речка, узкая, быстрая и извилистая до крайности; притом берега её очень часто заросли кустарником; вокруг, которого, происходят целые водовороты, а весенние воды её настолько подмывают берега, что производят целые обвалы деревьев-гигантов, которые при падении вершиною своею покоятся на противоположном берегу, представляя собой целую плотину. По такой речке мне пришлось проехать от самого её истока, начинающего какими-то глубокими, узкими лужами между двумя оврагами, и та часть, т.е. буквально самая вершина реки, настолько узка, что когда наш волоковой путь кончился и узкую лодку, в которой рядом вдвоём не усядутся, отпустили в реку, то бортами своими эта лодочка касалась обоих берегов. Вёрст пять речка почти незаметно расширялась, а там уже пошла значительно пошире. При впадении её в Белое море она в ширине показала себя около семи вёрст. Речку эту, вёрст двести в длину, мне пришлось всю проехать в самый светлый период времени белых ночей. Своим появлением в такую глушь словно спугнёшь её обитателей: они заходят по угору деревни, образуется вскоре целая компания у крыльца дома, в котором остановился. Мало-помалу компания эта робко забирается в избу, где постепенно они осваиваются, но необыкновенная сдержанность и тишина спокойного говора их не покидает. Сосредоточенно задавали вопросы мне о том, что твориться в белом свете. Разглядывали мои дорожные вещи, а одежду на мне, даже обувь, трогали, щупали руками, и неподдельному изумлению - нет конца. Особенно их занимало, когда я в избе писал этюд типичного мужика и показал им ещё некоторые этюды видов; и очень жалел, что больше нечего показать относительно художества, так как они очень заинтересовались, а я невольно проникся их настроением и пытался им кое-что растолковать, хотя не без труда; но они видимо понимали и вывели заключение что "это дело доброе картина-то, она, брат, тебе всё явно обозначит и толковать не надо".

Теперь я постараюсь познакомить вас характерностью построек нашего края.

Жилища и дома устраиваются в нашем крае довольно своеобразно. Как зажиточный, так и бедняк, в сущности, устраиваются одинаково, т.е., часть постройки для жилья и скота под одной крышей, разница только в размере постройки, в количестве помещений, в их благоустройстве, украшениях внутри и снаружи. Это дом, длинна которого в 15 - 18 саженей - ширина его не более 6 саженей, обыкновенно же 5 саженей. Общая высота и наибольшая, т. е. до конька карниза, приблизительно сажени 4; до карниза высота от 2-х саженей до 3-х саженей. Материал постройки - толстые сосновые брёвна. Большею частью, не смотря на значительную высоту фасада, дома имеют один этаж, начинаются от земли на второй, даже на третьей сажени. Притом жилая часть дома строится из двух отдельных высоких срубов вплотную один к одному, и, таким образом, фасадная часть жилья из двух помещений: избы и горницы, разделённых двумя капитальными стенами, в которых устраивается дверь.

За последнее время стали строить в одну капитальную стену, разделяющую на два помещения. Вся длинна дома делится на три части: для жилья от 2-х до 3-х саженей, сени не шире полутора сажени, а затем остальная часть делится на верхнюю и нижнюю: 1-я, где хранение хозяйственных принадлежностей, запасы сена, экипажи и места для лошадей, - эта часть называется "поветь", для въезда на которую устраивается бревенчатый подъём, называемый "взвоз", но есть в неё и внутренний вход из избы. 2-я часть - скотный двор, где устраиваются ясли и хлевы для коров и отдельно для овец. Ход в жилое помещение устраивается по наружному крытому крыльцу, занимающему по продольной линии дома всю жилую часть, и с верхней площадки его ворота сперва ведут в сени, холодные конечно, а затем уже в избу. Крыльцо это у них всегда должно служить главным украшением дома, а потому ему уделяется не мало внимания. Над нижнею и верхнею площадкою крыльца на резных столбах двухскатная крыша соразмерно площадок, соединяемая односкатною тесовою крышею в длину крыльца. Перила крыльца очень часто резные и раскрашены, а также и выступы крыши его. На нижней площадке бросается в глаза высмоленная дверь в стене дома; это вход в подвал и погреб дома. Украшение дома идёт дальше. Чердачная часть фасада в большинстве случаев обшивочная, имеющая вследствие двухскатной крыши форму треугольника, с окном посредине, а иногда встречается и полукруглый балкон. Эта часть тоже играет большую роль в украшении жилища северянина, она вся или раскрашивается, или расписывается маслеными красками. Своеобразный орнамент иногда встречается тут в изображении воображаемых заморских зверей и птиц. Окно этой части и двухстворчатые ставни его - в виде иконы-складня, покрыты живописью и резьбою, а наличники вокруг рамы напоминают издали вышитое полотенце, повешенное на зеркало. Такое украшение окон не только на чердачной части фасада, но и на всех окнах дома. Выступающая часть крыши на фасад, аршина на два с внутренней стороны её, т.е. к фасаду, так же обшивается и с любовью расписывается орнаментом в прекрасном распределении цветов: белого, красного, синего, зелёного, желтого, и чёрного. Украшение такого рода заканчиваются прикреплёнными на крыше громадными рогами оленя. Часто домохозяин отдалённого севера не удовлетворяется украшением своего жилища лишь с внешней стороны его, но и внутри жильё всё разукрашено да расписано, начиная с "божницы". Расписывается доска стола, перегородка в избе, двери, вся деревянная часть русской печи в избе, покрываются резьбою и раскрашиваются кросна, прялки, швейки, веретена, катальный бельевой прибор и даже кадка для воды, грабли, летние и зимние экипажи дуги и прочее. К сожалению, эти мечты и желания выражать потребности своей души стали теперь заметно тупеть и охлаждаться, и проявления эти можно видеть лишь в отживающем ныне поколении. Теперь же горница мужика стала оклеиваться обоями и даже иногда штукатуриться. На украшение дом снаружи и внутри, на резьбу и роспись предметов домашнего обихода он стал смотреть как на "порчу". Домик он мечтает устроить по образцу домика мещанина в уездном городке. Домик невысокий, с двухстворчатыми рамами, в три стекла; раму красить белилами или охрою, крыльца нет, вход в дом по лестнице внутри, а при входе устраивает зонт, словом - "по-городскому". Всё это, в сущности, очень печально, а главное тут навсегда подавлена самостоятельность своеобразного творчества, проявляющего художества у мужика, явно пропала его задушевная простота и вся прелесть наивности его мечтаний. Горькое и обидное чувство испытываешь при взгляде на эту утлую культуру в жизни мужика. Ведь не значит ли это, что он переменился в душе, в нраве и характере, стал хитрее, жестче и явная трещина показалась на его нравственности?

Подобных явлений пока сравнительно мало, однако начало разрушению заветной старины, характерных особенностей края, положено несомненно.

Полный контраст благоустроенному дому представляет собою у нас ещё до сих пор существующая, так называемая "черная изба", весьма редко ныне встречающая, но было то время, когда о лучших постройках не имелось представления. Это - изба, в которой больше половины её русская плоская печь, сбитая из глины. Печь эта не имеет дымовода, а вместо его вырубается высоко над заднею частью печи отверстье в стене избы со ставнем. На время топки для выпускания дыма ставень отнимается и открывается дверь из избы в холодные сени, которые зимой никогда не оставляет без холодного внимания снежная метель. С этим свыклись и не обращают внимание на столько, что при открытых дверях, на полу на оленьих шкурах, под ветхими и рваными одеялами из овечьих шкур ("одевальница") - продолжают спать дети. И уже, вероятно, вследствие закалённости, дети очень редко страдают горловыми или грудными болезнями… Внутренние стены такой избы, верхняя часть которых и потолок из необтёсанных брёвен, черны как смоль. Под потолком протянуты тоже словно обуглившиеся жерди, на которых осенью просушиваются снопы ячменя, и таким образом, изба эта служит в осеннее время ещё и "овином". Окна в ней продольные и настолько малы и низки к сиденью, т.е. к "лавке", что, чтобы посмотреть на улицу, нужно встать на пол на колени или лечь на лавку. В избе есть узкая перегородка, за которою помещеньице для хранения пищи и некоторой одежды. Там же находится и ручная, весьма примитивного устройства мельница для хлеба, верхний жернов которой за рукоятку приводится в движение одной рукою, а другою всыпается по временам зерно в небольшое отверстие по середине жернова; таким образом, каждое раннее утро хозяйка заготавливает на семью муки для хлебов на день. Помещение это, каких-нибудь всего аршина полтора ширины, называется "солныша".

Что же касается спасения от наших, иногда крайних холодов зимою, то эти "чёрные избы", несмотря на одни рамы, хорошо держат тепло, так как необычно маленькие окна их прорубаются не в верхней части, где скапливается тепло избы, а в нижней в области скопления холодного воздуха, который на обитателей, как на людей привычных, особенно не действует. Вообще же северяне как-то особенно относятся к холоду. Например, - из бани, находящейся на значительном расстоянии от дома, выходят в одной рубахе при голых ногах и часто босыми ногами не спеша идут домой по снегу… Мне бывало, приходилось не раз видеть в ледоходное время выходящего из бани мужика с ребёнком, слегка прикрытым, направляющегося к реке. Лёд уже пронесло, хотя много его ещё было на берегу. Посадивши своё чадо на брошенный на льдину распаренный веник, сам спустился в воду, и, окунувшись, не выходя из воды, берёт ребёнка и погружает его несколько раз в ледяную в воду; потом, взобравшись на льдину, в полуголом виде, босиком с ребёнком идёт домой. Самоеды же моются и обмывают своих детей исключительно снегом и на улице. Но, несмотря на такие привычки, северяне зимой вовсе не так легко одеваются при выходе на работу, или при отправке в поездку, Да и холода бывают иногда беспощадные: лопаются стёкла рам, покрывающиеся с обеих сторон толстым слоем заледенелого снега. Двери же избы с наружной стороны также покрыты толстым слоем льда и снега. При езде в санях, от небольшого случайного толчка переламывается полоз саней, а то оглобли или дуга. Лошадь часто останавливается, задыхаясь от сильного обледенения её ноздрей: тогда лёд этот тотчас отнимается. Птицы с полёта падают мёртвыми.

Такой мороз, заставший путника в не соответствующем костюме, губит его на смерть. Одежда в эти морозы состоит вся из двойных оленьих шкур, т.е. шерстью внутрь и наружу. Одевается сначала "малица" шерстью к телу, а поверх "совик" с головою, шерсть к наружи, так же и обувь двойная "липты", а наверх "пимы"; ещё в виде галош невысокие мохнатые "торобы". Мне, бывало, не раз так приходилось одеваться, и даже в таком костюме мне пришлось ехать до самого Петербурга; то было двадцать лет тому назад, когда я впервые пробирался в столицу. С превеликим удовольствием я одевался в самоедские одеяния, и в последнюю бытность на севере, выходя на этюд. В пимах легко как в чулках и тепло, а на пальто одетый совик с головою мало стесняет писать, но зато уж безусловно тепло и не дует (и решительно всё равно какая погода), расхаживаешь себе по холмистым местам.

Между прочим, на этих холмах, часто почему-то встречаются одинокие громадные кресты. Эти особенные кресты невольно приходится отнести к характеристике психологии обитателя Мезенского края. Подразделяются эти кресты на два рода - род креста, который ставится на вершине гор, на холмах среди полей, и кресты у самого крыльца дома. Первые - большей частью четырёхконечные и ставятся исключительно на холмах и горах, в особенности на вершине, с которой открывается вид на извилистую посреди лугов и полей реку, на бесконечные дали. Наоборот, я не разу не встречал этих огромных крестов на низких местах. Другой вид креста это - восьмиконечный старообрядческого типа с крышею. Они редко бывают менее трёх саженей и устанавливаются у самого крыльца дома. В середине лицевой стороны его по направлению концов креста вырезается барельефно, неширокою полосою, крест, по сторонам которого из крупных также барельефных правильных славянских букв: "Кресту твоему поклоняемся", и т.д. Далее идут такие же буквы, сплошь покрывающие собою крест не только по лицевой стороны стороне, но и по бокам и позади креста, не имеющие между собой ни какой видимой связи, и между ними нет никаких грамматических знаков, лишь некоторые из них имеют славянские "тягла". Все буквы выкрашены в разные цвета по группам. Оказывается, что главная суть креста и заключается в этих именно загадочных буквах, с их соответствием тайному значению цвета. Значение это пока выяснить мне не пришлось. Но есть ещё такие же громадные кресты, имеющие тоже значение. На них высоким барельефом, глубиною около 2-х вершков, наивно вырезается фигура распятого Христа, в натуральную величину, древне-византийского характера, то есть с горизонтально вытянутыми руками. Свободные места заполнены опять этими загадочными буквами, а под ногами фигуры тоже барельефное изображение атрибутов распятия. Более затейливые кресты выполняются по особому заказу и лишь в 4-х, 5-ти местах всего огромного нашего края, и авторы их - местные же крестьяне-кустари.

Устанавливаются ещё эти кресты у креста своеобразного вида наших часовен, на крышах которых сплошь да рядом не бывает креста. Часовню имеет положительно каждая деревня и деревушка, даже выселок в лесах. Устраивают их и на пунктах промыслов по берегам моря, рек и озёр и в лесах. Но все они, как и в самой деревне, настолько невелики, просты и примитивны по своей архитектуре, что всегда можно смешивать их по наружному виду с амбарушками крестьянина для сбережения зерна, муки и других припасов. Как амбарушка, так и часовни одинаково красуются или на угоре деревни, или на задворках её. И так часовня наша - в большинстве случаев квадратный бревенчатый сруб (конечно всегда холодная) в размере от 4 Х 4 аршина и до 9 Х 9, высота внутри редко выше сажени; очень часто они совсем не имеют потолка и заканчиваются двухскатною тесовою крышею. Освещается такая часовня через открытую дверь, или через маленькие продольные прорубы в одном бревне и без стекла; и потому зимою пол в часовне почти всегда под толстым слоем снега. Вдоль передней стены на простой доске-полке установлен в один и то не полный ряд старых икон, между которыми можно встретить, как я сам не мало видел, икон оригиналов стариннейшей работы. Неудивительно, так как в часовни эти поступает всё устаревшее, ветхое и ненужное из старинных церквей. А так же попадаются любопытнейшие образцы стариннейших железных и деревянных лампад, подсвечников, весьма просто сделанных из дерева и иногда топором, даже большие свечи бутафорского характера из дерева, обыкновенно покрытые расписным орнаментом "зело узорочно". Грустно и весьма прискорбно видеть столь редкие предметы церковной старины, порастасканные по деревенским и лесным часовням, между тем как таким сокровищам принадлежало бы видное место в музее-хранилище седой старины. В совершенно неимущих часовнях нет и тени на претензию к украшению их, разве только пёстрые ситцевые или из холста пелены одна на другой висят, прикрепленные к полочке божницы, да затейливо выполненная из глины кадильница, в которой староста часовни в праздник при сборе молящихся раздувает с ладаном огонёк и молча сам кадит перед иконами. Несмотря на всё убожество обстановки и простоты часовни, не расхолаживается однако душа поселянина и ничуть, видимо, не мешает ему творить тихую усердную и, быть может, горячую молитву. Даже чувствуется в них некоторое предпочтение своей бедной "часовенки" большой старинной церкви на погосте с новым нарядным иконостасом. Может быть, немалою причиною этому служит богослужение, отправляемое с холодной формальностью, отсутствие выразительного чтения, отсутствие стройного, трогающего душу пения, отсутствие всего, что могло бы действовать и размягчать душу человека, постоянно чувствующего на себе гнёт суровой природы; и формальное отправление богослужения не даёт поселянину ничего разобрать, ни воспринять; всё это ему даже мешает сосредоточиться, уйти в себя и помолиться. В результате церковь во время воскресной и праздничной службы почти совершенно пустует. Есть и на редкость по нашему краю часовни и иной архитектуры, и они сравнительно объёмисты по размеру. С внешней стороны напоминают они маленькую церковь, с затейливым резным - расписным крытым крылечком, к которому как-то занятно прикомпановалась "колоколенка" на столбах. Сущим украшением, гордостью и величием нашего края служит архитектура древних деревянных церквей половины XVII века. Общая высота этих, с шатровыми крышами, пятиглавых церквей достигает более 20-ти саженей в прекрасных пропорциях по отношению к длине и ширине их, а характерные приделы их, вместе с крытым крыльцом на две стороны, в виде крыльца древнего боярского терема, производят прекраснее впечатление. Отдельно стоящая высокая колокольня, срубленная на восемь углов из невероятно толстых бревен. Подобную кладку бревен на шесть углов имеют и алтари древних церквей. Очень жаль, конечно, что некоторые из них утратили прелесть своей архитектуры при производимом ремонте архитектуры. Ремонты производились в такое давнее время, когда ещё, быть может, и не было сознания своеобразности красоты этих построек и заботы сохранить всю прелесть их, да, по-видимому, ни кто тогда и не следил за этим. Ещё не так давно был случай на Мезени, около двадцати пяти лет назад, когда церковь конца 15-го или начала 16-го века, грозившая падением, была разобрана и на месте сожжена - с разрешения начальства. Таковы были взгляды на сохранение памятников древнего церковного зодчества в глухом отдалённом краю. Сохранившиеся же до наших дней эти прекрасные архитектурные произведения стали мало-помалу прятать и зашивать в безобразные деревянные мешки, то есть обшивать тёсом и красить белилами. Конечно, это делается в силу крайней необходимости.

Несмотря на громадный размер этих церквей, снаружи в них очень не много помещения, сравнительно широкая верхняя площадка крыльца, просторная холодная паперть, трапеза, церковь и алтарь, все образуют собой небольшое помещение. Низкие потолки, очень маленькие окна, ещё недавно были в некоторых рамы их слюды, делают внутренность церкви при всей её бедности и убожестве тёмною, мрачною, а при взгляде на иконостас из мрачных, совершенно потемневших икон, с которых как-то особенно смотрят большие, полные мистического духа глаза святого, жутко как-то становится, когда подолгу остаёшься один в этих мрачных вековых храмах, объятый их настраивающею тишиною.

Церкви последнего же времени выстраиваются на севере так, что уже ничего общего не имеют со своими величавыми предшественниками. Шатровые крыши исчезли, исчезло и наружное крытое крыльцо её. Разве только изредка заметишь древнего типа, несколько искаженное крыльцо, не гармонирующее совсем с остальною постройкою церкви или часовни. Эти церкви вскоре же обшиваются и раскрашиваются, крыша, на подобии крыши мещанского домика, - красная, купол - зелёный или наоборот.

Вот таким образом в нашем отдалённом крае севера начинает утрачиваться и подавляться вся прелесть самобытности и непосредственности в церковном зодчестве, в житье-бытье, в нравах, обычаях, в домашнем быту, в одежде, в устройстве жилищ, словом, во всём замечается наклонность к сокрушению и уничтожению старины, всего того, что было когда-то заветным, дорогим и священным, к чему с благоговением относились и что чтили. Невольно шевелится тревожная мысль, что настанет время окончательного уничтожения и погибели этих немых свидетелей былого времени. Мне кажется, не надо бы упускать время, и постараться сохранить то, что ещё осталось. Если не позаботиться о сохранении старины теперь же, понесём невознаградимую утрату.

В начало    Окончание





Портал создан в рамках социально-экономической целевой программы «Культура Русского Севера (2006-2009 гг.)»
"Поистине уникальны историко-культурные богатства Русского Севера. Из этой сокровищницы, составляющей неотъемлемую часть мировой культуры, предстоит черпать духовные ценности многим поколениям."
Д. С. Лихачёв


ПРИГЛАШАЕМ К СОТРУДНИЧЕСТВУ:

предлагаем разместить
на портале статьи и публикации
о культурном наследии
нашего края.

Логин:
Пароль: